ТОО "СЕКРЕТ СЕРВИС" АЛМАТЫ

  Главная страница E-Mail Карта сайта Русская версия English Version

"Краткий очерк социальных учений" моего старшего товарища и прекрасного человека Геннадия Петровича Зыкина. Алматы 1995 год.

 КРАТКИЙ ОЧЕРК СОЦИАЛЬНЫХ УЧЕНИЙ

Есть опасность, что, прочитав заглавие, читатель перелиста­ет страницы и обратится непосредственно к словарю. Опасность - в том, что неподготовленному читателю без хотя бы краткого обзора современных общественных представлений и истории их становления трудно разобраться в происходящем и соответ­ственно в понятиях, отраженных в словаре. А подготовленному читателю статья интересна тем, что он сможет проследить, как авторская концепция находит свое отражение в толковании того или иного понятия.
До перестроечный читатель знал «единственно правильную марксистско-ленинскую теорию общества». Далеко не глупые и весьма информированные (поначалу) профессиональные иде­ологи десятилетиями внушали, что до Маркса были одни уто­пии, а после Ленина (сначала считалось, что после Сталина) ничего и быть не может, кроме идеологических диверсий и вра­жеской пропаганды.
Сейчас даже трудно себе представить, как можно было доду­маться до такого небрежения разума человека. Конечно же не с Маркса начинается теория общества и не с социалистов-утопистов! Начало вообще невозможно найти в глубинах истории. Все основатели крупнейших вероучений фактически создавали неформальные модели поведения человека среди себе подоб­ных, учения об обществе.
Еще у животных возникло разделение на территориальных и стадных. Территориальные автоматически обеспечивают себе необходимый минимум «жилплощади». Зато стадные способны объединять усилия для решения общих задач, хотя бы защиты от хищников. Человек — животное стадное, это одно из его важ­нейших свойств. А раз так, он вынужден постоянно сталкивать­ся с окружающими, в той или иной форме взаимодействовать с ними, уживаться и сотрудничать. Сначала нормы социального поведения устанавливались на основе вероучений, т. е. систем представлений, основанных не на точном знании, а на чувствах, эмоциональной убедительности, убежденности, вере.
Первые элементы точного знания появились более двадцати трех веков назад. К этому времени несколько поколений эллинских мыслителей создали такое количество философских систем, что за следующие тысячелетие к ним мало что удалось прибавить. Все они были чрезвычайно убедительны и совершенно несовместимы между собой! Метод учений был доведен до абсурда, что грозило крахом самому стремлению человека понять окружающее. Чтобы этого не случилось, кто-то должен был понять существо проблемы.
Им стал Аристотель. Он осознал, что предъявляемые для общего пользования рассуждения должны обращаться к разуму, а не чувствам, должны быть в некотором смысле правильно построены, т.е. доказательны. Так возникла наука о надлежащих рассуждениях, о доказывании — логика. Евклид наглядно продемонстрировал ее мощь, создав геометрию. Не менее крупными, но значительно менее известными у нас оказались результаты применения логики к общественным отношениям. Практичные римляне применили логику к праву и получили знаменитое Римское право, исправно служившее европейским народам до начала XVIII в.
Читатель может подумать, что право — узкая область интересов человека, и какие бы то ни было достижения в ней нельзя считать значимыми для развития социальных представлений и систем. И напрасно. Общественные отношения многообразны, у каждого события много сторон. Право оказывается средством, позволяющим полно описать событие с одной определенной точки зрения. Таким же образом счетоводство (бухгалтерский учет) позволяет полно описать то же событие уже с другой точки зрения. Можно сказать, что право и счетоводство дают полную модель события, но каждое со своей точки зрения: право с точки зрения обязанностей участников, счетоводство-с точки зрения стоимости использованного имущества. Так же и чертеж является моделью объекта, но для разных целей мы строим разные чертежи: общий вид, сборочный, операционный и т.п.
Римское право было основано на эллинистических идеях и в принципе исходило из признания личности единственным (кроме богов) обладателем, носителем и источником права. Тем самым оно не допускало узурпации прав отдельными лицами и обособления государства от общества. Поэтому все монархии, позже возникшие В Европе, так или иначе вступали в противоречие если не с нормами, то с идеями права и были вынуждены «дополнять» его в своих интересах, хотя такие «дополнения» не могли полностью уничтожить либеральный характер первоначальной модели. Она всегда оставалась базой для co­противления деспотизму власти. Но на практике власть все больше обособлялась от общества, подавляла его членов, ограничивала их права, а в критических ситуациях и вовсе лишала прав.
Попытки «поставить власть на место» возникали, по крайней мере, с середины нынешнего тысячелетия. Поскольку в тот период власть опиралась на религиозную идею, абсолютизировалась под знаменем католичества и опиралась на папу римского (Священная Римская империя), эти попытки первоначально носили характер религиозных ересей. В конечном счете, они вылились в Реформацию и выразились в образовании в рамках христианской религии многочисленных течений, не признававших власти папы и объединенных общим названием протестантизма. Дальнейшая борьба за права человека развивались уже в светском русле.
К середину XVII в. в Англии произвол королевской власти дошел до такой степени, что породил всеобщее недовольство. Оно вынудил0 короля Карла I издать в 1640 г. указ, которым депутаты сословий приглашались «поговорить о наболевшем». С тех пор такие собрания называются «парламентами» (от французского рагler _ говорить), а собрание, созванное Карлом I и просуществовавших13 лет, — Долгим парламентом. В нем были представлены четыре основных слоя общества и соответственно им образовалось четыре партии: пресвитериане, индепенденты левеллеры и диггеры.
Пресвитериане (иначе — конгрегационалисты) представляли интересы наиболее состоятельных кругов- богатых купцов и банкиров (в основном лондонских, столичных), «обуржуазившейся» (т. е. втянувшейся в рыночные отношения) земельной аристократии, высшего духовенства. Они не нуждались в изменении социальной системы, поскольку «нашли себя» и в старой. Им достаточно было сепаратного сговора с королем присохранении всевластия короля и духовенства («идеологических работников») над судьбами и имуществом подданных.
Индепенденты (от английского independent — независимый самостоятельный) представляли интересы средних, а значит многочисленных, горожан («буржуазии», от немецкого burg- город), т. е. основных производителей товарной продукций Сепаратный сговор никак не мог их удовлетворить, поэтому они добивались перестройки всей системы общественных отношений. Господствовавшую англиканскую религию они не отвергали и добросовестно исповедовали, но не признавали за структурами и служителями права на абсолютную власть. Они требовали признания и реальной защиты права собственности ибо зачем королю жизнь подданного, если он не может само властно распорядиться оставшимся от него имуществом? Фактически такое признание означало бы отмену приоритета власти над законом и ее подчинение интересам свободного предпринимателя, производителя.
Левеллеры («уравнители», от английского level — уровень первоначально были крылом индепендентов, но в 1647 г. выделились в самостоятельную партию. Они представляли интересы «очень средних» слоев — ремесленников, мелких торгов арендаторов земли (по-нашему — «кулаков»). Они тоже выступали за защиту собственности, но «потом», а сначала — за то чтобы «отнять и поделить» согласно некоторым смутным представлениям о справедливости. Именно в стремлении «сначалаотнять» они и разошлись с индепендентами.
Диггеры («копатели», от английского dig — копать) представляли городскую и сельскую бедноту. По мнению диггеров, левеллеры не были «истинными» уравнителями; истинны ми были они, диггеры: все отнять и поделить поровну.
Одним из вождей партии индепендентов стал Оливер Кромвель. При его активном участии была сформирована армия парламента, дважды воевавшая с армией короля. Первая гражданская война (1642 — 1646 гг.) принесла армии парламента ощутимый, но не подавляющий успех. Во второй войне (1648 г армия короля была разгромлена, а король низложен и обезглавлен.
После победы Кромвель изгнал из парламента конгрегационалистов, диггеров и левеллеров, подавил национально-освободительные движения в Ирландии и Шотландии, а в 1653 г. распутал парламент и объявил себя лордом-протектором («воеиным комендантом», диктатором). После его смерти в Англии произошла реставрация королевской власти, но уже не как аабсолютной, а как конституционной монархии. Власть короля была существенно ограничена парламентом. В 1679 г. был при- так называемый Хабеас Корпус Акт (Habeas Corpus Act). Он гарантировал гражданам основные права и ограничивал власть короля в пользу рядового гражданина, причем гарантии были не только декларированы, а действительно предоставлены, прежде всего за счет установления точных процедур, без соблюдения которых личность не могла быть лишена имущества или свободы.
Эти события сопровождались последовательными попытками построить теорию «правильного» общества. Они начались еще в период Реформации, но в ходе английской революции приобрели последовательный характер. Началом этого отрезка истории можно считать 1642 г., когда в Париже были опубликонаны «Философские элементы учения о гражданине» Томаса Гоббса. В процессе создания теории участвовали Джон Локк, Пьер Гассенди, Бенедикт Спиноза и ряд других мыслителей, ан вершился он через 120 лет публикацией в 1762 г. Трактата Кан Жака Руссо «Об общественном договоре». Возникшая теория уже явно, в отличие от Римского права, где это только подразумевалось, интерпретировала общество не как совокупность вассалов, существующих божьим попустительством и монаршей милостью, а как добровольное, хотя и сложившееся сообщество свободных людей.
Теоретические результаты пришлись очень кстати жителям североамериканских колоний Британии, которые к этому времени напрочь рассорились с короной и пожелали создать независимое государство. Американская конституция, принятая в 1787 г., полностью основана на теории общественного договора.
Казалось бы, «правильная» точка зрения на человека и общество победила полностью и окончательно. Но это только казалось. На практике демократически сформированный конгресс, действуя строго в рамках самой прогрессивной на тот момент и, безусловно, демократической конституции, немедленно стал принимать — исключительно в интересах общества —далеко не демократические законы. Кроме понятного недовольства этот факт порождал еще и теоретические проблемы: почему такое возможно? где пробел в теории? и как такую ситуацию исключить?
После проблема была решена раньше всего. В 1789 г. По инициативе Томаса Джефферсона и  его сторонников были приняты первые десять поправок к конституции, получившие название «Билль о правах». Он провозгласил ряд прав неотъемлемыми правами человека. Это права на свободу слова, печати собраний, вероисповедания и ряд других. С тех пор каждый американец может в судебном порядке оспорить любой закон или иной акт на том основании, что он нарушает его неотьемлемые права.
Получив практическое решение главной задачи, прагматичные американцы не стали утруждать себя теоретическими вопросами. Ответ на них был получен в России. Его с предельной четкостью сформулировал в начале уже нашего века член партии конституционных демократов (кадетов) Станислав Франк. Чтобы его понять, вспомним, что согласно теории общественного договора каждый человек имеет «естественные» : врожденные права. Объединяясь в гражданское сообщество, люди передают (делегируют, т. е. доверяют) часть своих прав выборным представителям. Собрание представителей от имен всех членов гражданского сообщества принимает законы, обязательные для всех и формирует органы власти, обеспечивющие их выполнение. С. Франк установил, что «принцип всевластия законодателя неизбежно приводит к деспотии независимо от того, кем является законодатель — абсолютным или - конституционным монархом, парламентом или всем народом».
Теперь ясно, почему Билль о правах решает проблему. Оказывается, дело даже не в номенклатуре прав, признаваемы неотъемлемыми, а в факте существования неотъемлемых право признано неотъемлемым, рушится принцип всевластия законснодателя и остается «только» договориться о номенклатуре неотъемлемых прав.
Если проанализировать проблему глубже, можно увидеть что такой полуэмпирический подход может доставить массу проблем на практике. Дело в том, что если законодателю запрещено ограничивать только неотъемлемые права, то споры том, какие из них относятся к этой категории, можно вести до бесконечности. Кардинальное решение состоит в том, чтобы вообще запретить законодательное ограничение прав. Действительно, среди врожденных прав никак не может быть права свою волю другим. Следовательно, никакое собрание представителей не может диктовать волю ни одному человеку.
На первый взгляд, это чересчур сильное ограничение, приводящее к распаду гражданского общества: оно не может образовать органов принуждения, не может подавлять антисоциальное поведение и в результате оказывается беззащитным перед любым преступником. Но более внимательный анализ показывает, что такие опасения напрасны. В развитых странах законодательство все более теряет директивный характер и приближается он добровольно поступит именно так, то общество, через, средство своих властных органов, обеспечит ему такие-то виды помощи и защиты интересов. То есть общества, возникши с задолго до появления теории общественного договора и организованные вовсе не по модели договора, теперь действительно приобретают договорный характер.
Не составляет проблемы и защита от преступлений против личности. В середине нынешнего века возникла концепция «новой социальной защиты» - без кары за преступление (и, конечно, в ней не признавалась социалистическая идея «перевоспитания» преступника). В ней ставилась задача-минимум защитить общество от возможного повторения лицом, совершившим преступление, новых антиобщественных поступков. Фактически с таким лицом прекращается или приостанавливается общественный договор. Оно лишается прав, полученных в силу этого договора, и, по существу, выселяется в резервацию, лишь по традиции называемую тюрьмой. Оказывается, эта мера даже более эффективна, чем кара.
Но вернемся к процессу становления современных общественных моделей.
Теория общественного договора решила проблему политического устройства общества. Но оставались не решенными вопросы его экономического устройства, а они-то интересуют человечество больше всего. Что такое «богатство», и за счет чего оно возникает? Почему у одних оно есть, а у других нет? Справедливо ли это? О требовании справедливости говорить нужно отдельно, но здесь следует подчеркнуть, что оно стало и оставалось ключевым при всех теоретических изысканиях и практических преобразованиях того периода.
Попытку объяснить природу и источник богатства, соединив экономическое мышление с идеалами справедливости, сделал Адам Смит. В 1776 г. он опубликовал «Исследования о  природе и причинах богатства народов». В результате появилась трудовая теория стоимости. Она обладает несколькими важными чертами. Во-первых, любое богатство в ней трактуется как результат производства и, конечно, реализации (продажи) товара, т. е. общественные процессы рассматриваются с точки зрения товарного производства. Во-вторых, производство в ней трактуется как процесс соединения нескольких сущностей, среди которых непременно присутствует труд. Относителительно других споры не прекратились и по сегодня. Смит полагал, что это земля и капитал. Шарль Фурье считал талант отдельной сущностью, а производство — соединением капитала с трудом и талантом. Маркс включал землю в понятие капитала (средств производства) и не признавал талант отдельной сущностьностью. Во всяком случае, начиная с Адама Смита, все, следуя принципам Римского права, делили участников производственных отношений на типовые группы по их роли в этих отношениях т. е. на классы.
Однако главное в этой теории то, что она обособляет и абсолютизирует понятие стоимости. До ее возникновения и развития понятия цены и стоимости не различались: вещь стоит столько, сколько за нее дают при торге. Рыночная цена — это и есть стоимость. Гуманистическое сознание не могло принять такого подхода. В ходе торга положение сторон различно, и тот, кто менее связан необходимостью достичь соглашения, навязывает другому свои, в сущности несправедливые, условия. С Адама Смита начался поиск формулы стоимости как «справедливой», «истинной» цены вещи, независимой от низменных страстей человека, от прозы рыночного торга.
Частным случаем этих рассуждений оказывался вопрос о справедливой цене на труд, о его стоимости. Человек, не имеющий средств производства, капитала, вынужден наниматься на работу к их обладателю, капиталисту. Для него достижение соглашения жизненно необходимо, поэтому он вынужден принимать несправедливую цену. Выигрыш на несправедливо оплате, «эксплуатация» наемного работника, и является источником богатства капиталиста. Этот вывод неизбежно следовал из трудовой теории стоимости, и сделал его еще Давид Рикардо. Карл Маркс сделал следующий шаг: поскольку все благополучие капиталиста основано на присвоении результатов чужого труда, никакие косметические меры не изменят положения. Противостояние бескомпромиссно, пролетариат может до биться улучшения своего положения только в организованной классовой борьбе.            Как оказалось, подход Джевонса имел прямое, хотя и неожиданное отношение к проблеме стоимости. По сути дела, он возвращал представления о ней в традиционное русло: товар здесь-сейчас-столько, сколько за него здесь-сейчас-этот покупатель соглашается отдать. Концепция Джевонса не могла 'разиться на всей сумме экономических представлений. Она принципиально новое направление в затянувшихся стоимости. Точку поставили Осип Моргенштерн Нейман (тот самый «отец кибернетики») уже в се- нынешнего века. Они пришли к выводу, что самостоятельного понятия не существует. Можно всячески поведение человека и за счет этих моделей про­ пену, которую он даст за товар на рынке. Но не может быть метода, способного определить стоимость безотносительно процедуре торга, реального или моделируемого. Фактически этим ставился крест на попытках ввести понятие справедливости в товарно-производственные отношения. Такой результат вынуждает внимательнее присмотреться к самому понятию справедливости. Большое количество наук о человеке и его поведении, возникших за последние полтора столетия, позволяет заключить, что это понятие не имеет объективного содержания, т.е. не существует вне личности, ее нужд, интересов и мотивов поведения. Иначе говоря, каждый объявляет справедливым то, что соответствует его интересам. Ссылка на справедливость позволяет придать личным притязаниям статус надличностных, восходящих к высшему авторитету. Итак, от трудовой теории стоимости пришлось отказаться. Вместе с ней пришлось отказаться и от образованных в ее рамках понятий, от четких и ясных ответов на многие вопросы. Значит ли это, что вложенные усилия не оставили после себя никакой пользы? Нет, польза, притом значительная, осталась. Одним из важных достижений стала товарная интерпретация общества. Ее значение не ощущалось в период, когда львиную долю товаров составляли вещи. Но в последние десятилетия продаж неуклонно возрастает доля услуг и других не вещных товаров (информация, технология, ноу-хау, проекты, энергия и пр.). Товар все более теряет вещный характер. Это заставляет задаться вопросом, что такое вообще «товар»? Рыночная концепция позволяет дать только один ответ: все то, что пользуется платежеспособным спросом. Но что именнопользуется спросом или, иначе, почему спрос возникает? Только потому, что продукт (в широком смысле, т. е. не обязательно вещь), производимый одним, кто-то другой считает нужным, полезным для себя. Результат неожиданный, во всяком случае для нас. Он означает, что товарное общество, которое мы привыкли считать «миром чистогана» и «погони за наживой», принципиально основано на способности каждого приносить и получать пользу. Осознание этого факта решительно меняет не только эмоциие нальное восприятие человеком окружающего мира, но и к этим простым советам сводится в конечном счете вся наука о маркетинге . Они остаются в силе даже тогда, когда речь идет о политической деятельности или «высоком искусстве». Польский сатирик Станислав Ежи Лец как-то сказал, что «в действительности все не так, как на самом деле». Это относится к рецептам поведения. Сказанное выше определяет общую тенденцию развития общества, в том числе и нашего, но может быть. неприменимо в конкретном «здесь-сейчас». Как видно, и реализации тенденций требуются столетия. Поэтому вернемся к истории социальных учений. Концепции, опиравшиеся на трудовую теорию стоимости, объясняли радикальные перемены в жизни обществ. Может быть, эти объяснения не грели душу, но это уже другой вопрос. Крах теории сделал недействительными все ответы. Где брать теперь? Почему в жизни обществ происходят катаклизмы, ем дл чудовищные? Можно ли их избежать? Что служит двигателем прогресса? Как жить в конкретной стране в конкретное ми и чего ожидать в конкретном будущем? Как это ни покажется странным, ответ можно найти у Маркса, если аккуратно отделить в нем социологию от политики, того, этот ответ хорошо известен, хотя и не понят, в том числе самим Марксом. Марксу вообще не повезло. Фактически он был — вслед за создателями и в русле теорий обществен- ко ГО договора и трудовой стоимости — одним из основоположником но логического метода изучения социальных проблем, формальной социологии. Однако он не смог ограничить себя рамками чистой науки, периодически обращался к политике, воспринималея и воспринимается как основатель политического течения. Можно сказать, что было два Маркса. Один — серьезый ученый, социолог. Второй — человек своего времени, далеко равнодушный к бурлящим вокруг него политическим страстям. Политика и политики узурпировали одного и проигнрировал другого. За политическими ураганами ученого не стало видно. У социолога Маркса есть положение: уровень развития про­ ш тельных сил определяет характер производственных отношений, а через них и всех общественных отношений вообще. Мы его многократно слышали, но в политическом, воинствемном ключе. Научная сторона мало кого интересовала и мало кто задумывался, из чего состоят производительные силы, 10 служит мерой их уровня, как происходит и в чем выражается. Остановимся на этих вопросах. Официальный марксизм считает производительными силами оборудование, а производственные отношения отождествляет со способом организации производства, хотя и называет способом именно производства: «рабовладельческий», «феодальный», «капиталистический», «социалистический». Уровень производительных сил сводится к продуктивности способа производства, т. е. способности среднего человека (усредненные по популяции способности «человеков») заменяются способностью популяции в целом. Но это правомерно только в случаев, если мы рассматриваем общество как единый, тотальный организм, игнорируя разницу в интересах отдельных его членов. Иначе говоря, доказательство правильности последующих выводов существенно основано на принятии без доказательства тех же выводов в другой формулировке. В результате таких неточностей и подтасовок способ организации производства стал главной характеристикой общественного строя, вопреки первоначальной мысли Маркса. Чтобы ликви­дировать всю путаницу, нужно начать с определения способа производства. По сути дела, это то же самое, что в социологии называется «культурой»: совокупность конкретных знаний умений, навыков и приемов, посредством которых некий абстрактный человек может в принципе обеспечивать свое существование в конкретных условиях обитания. Все известные способы производства можно разбить на три основные группы: - собирательство, при котором человек потребляет то, в создании чего он не принимал участия, будь то киты, золотой песок или нефть; - симбиоз, при котором человек встраивается в природный и меняет его, часто до неузнаваемости, за счет своего участия; - индустрия, основанная на полностью искусственных процессах. Способ производства — лишь потенциал, объективная возможность, существующая вне человека: в степях Казахстана условия одни, в Полинезии — другие. Производительные силы - это фактическое положение, достигнутое человеком в конкретных условиях. Но здесь уже нужно различать человека вообще и одного конкретного человека. Двое, умеющие одно и то же, могут совершенно по-разному применять свои умения, поэтому, говоря о производительных силах, нужно учитывать психологию и мораль. Отсюда производительные силы – это объективная способность и психологическая готовность среднего человека «добывать хлеб свой в поте лица своего». Не особенно задумывались мы и над тем, насколько обоснован наш способ оценивать «уровень» развития производительных сил по все тому же характеру производственных отношений. Отсюда возникла знаменитая «пятичленная модель» общественного развития: «первобытно-общинный» и «рабовладельческий» строй, затем «феодализм» и «капитализм», а в будущем – «коммунизм». Когда реальные факты, добытые трудом историков перестали укладываться в эту модель, официальная наука делала вывод, что таких фактов нет. В действительности каждый способ производства имеет некоторую объективную сложность. Пока мы его не освоили, сложность не известна, но она существует. Если человек овладел своим делом в совершенстве, он может самостоятельно прокормиться и ни в каких руководителях не нуждается если он едва освоил азы ремесла, он сможет быть только подручным. Тогда ему нужен руководитель, указчик, начальник. Понятно, что если в обществе лишь немногие достигли высокого профессионального уровня, большинство населения бу­дет нуждаться в руководстве. Общая психология будет основана на идее доброго барина, начальника, который дает умные указания и «справедливо оплачивает честную» работу. Когда уровня достигают многие, идея «справедливого теряет привлекательность. Ей на смену приходит идея самостоятельности, свободы — сначала хозяйственной, а затем и политической. В одном из двух этих состояний (или между ними находится любое общество. Поэтому, несмотря на обилие общественных учений, за всю свою историю человечество использовало всего две модели социального устройства. Согласно первой — отдельный человек не может обеспечить свои потребности, на это способна только социальная группа: племя, , община, нация, «коллектив», «страна». Поэтому отдельный человек-ничто, община все. Каждый обладает только теми правами, которые ему предоставила община в лице своих лидеров. Функция лидеров — отечески заботиться о членах общины, вести их по правильной дороге. Для этого они должны обладать высокими нравственными и деловыми качествами. Эта модель называется патернализмом (от латинского pater — отец), Согласно второй — человек сам заботится о своем благополучии. Никто не несет ответственности за его успехи и неудачи, но никто и не должен навязывать ему свою волю, требовать подчинения личных интересов интересам группы. Первичны отдельного (каждого) человека, а интересы группы интересов отдельных людей. В пределах установленных норм морали каждый полностью свободен. Точнее, каждый свободен в осуществлении своих прав, которые присущи рождения и одинаковы для всех. Эта система называется либерализмом (от латинского liber — свободный). Поскольку врожденных прав важнейшим считается право на свободный промысел, «предпринимательство», построенные модели общества называются обществами свободного предпринимательства. Это уже нечто знакомое по описанным выше процессам со циальных преобразований в Западной Европе. Для того и теория, чтобы объяснять факты. Глядя с теоретической «колокольни», мы можем охватить взглядом всю панораму событий последних нескольких веков. Более того, мы можем понять не только давнюю историю стран далеких, что тоже небесполезно, но и собственную историю, что значительно важнее. Обычно считается, что «развитие капитализма», т. е. - либеральной общественной модели, было вызвано успехами естествознания, создавшими основу для формирования индустрии. Такая трактовка не может быть верной в принципе: освоение нового способа производства, особенно если это принципиально новый способ, способ новой категории, неизбежно начинается с очень низкого уровня производительных сил. Источником социальных подвижек служило не образование индустриального сектора, а развитие аграрного. Рост производительных сил в аграрном секторе снизил потребность в трудовых ресурсах. В предыдущие периоды демографическое давление вытесняло избыточное население, не выдержавшее конкуренции, на периферию ареала обитания. Возникала ползучая экспансия, поддерживаемая вооруженными акциями. В средневековой Европе это стало уже невозможным. Поэтому экспансию в пространстве заменила экспансия технологическая: человек искал свою полезность в создании новых знаний и в освоении новых производств. Ремесло, науки, а затем индустрия стали форпостами этой экспансии. Новые отрасли производства не только поглотили избы­ток населения, но и предоставили традиционным отраслям новые орудия труда, способствуя дальнейшему росту уровняих производительных сил. Одновременно они принимали на себя часть выпуска необходимых предметов потребления (прежде всего это было мануфактурное производство). Это вело к ограничению специализации аграрного сектора, повышению его суммарной производительности и лишениючасти рабочих мест. В результате отток населения из аграрного сектора еще более увеличился. В города, в индустрию хлынула масса носителей трудового потенциала, остро нуждающихся в его реализации. Такая ситуация совершенно определенным образом сказалась на рынке труда и капитал в форме рабочих мест оказался значительно выше спроса обладателей капитала на трудовой потенциал. По всем законам уже одно это должно было привести к подению цены на труд. Следует учитывать еще и тот факт, что предлагаемый в виде товара трудовой потенциал имел весьма низкое качество: это был по преимуществу неквалифицированный труд. В таких условиях конкуренция между претентами на рабочие места (продавцами трудового потенциала) и мл быть только ценовой. Иначе говоря, они сами сбивали шу на свой товар, причем эта цена выражалась не только и не И и,ко в величине оплаты, сколько во всей совокупности условий труда. Именно конъюнктура, обусловленная глобальными процессами развития общества, а не «жадность эксплуататоров» привела к тому, что на ранних стадиях индустриализации условия у м и оплата наемных рабочих оказались нищенскими. Впрочем условия труда и средний размер дохода в аграрном секторе же время также оставляли желать лучшего. Много гневных слов сказано о разнице в условиях жизни «пролетариев» и «эксплуататоров» сравнительные данные по селу и городу по тому, что лили воду не на ту мельницу? Совершенно ясно, что «борьба пролетариата» не могла изменить эти условия, хотя и оказывала на них воздействие как говорят математики, второго порядка. Фактически она была формой торга, а его возможности ограничены объективными условиями. Положение могло измениться радикально только в результате роста производительных сил общества. Они действительно росли, новые поколения носителей трудового потенциала предявляли на рынке труда и капитала уже существенно более качественный товар. Ценовая конкуренция переходила в товарную. Типичный пример из дня нынешнего: программисты высокой квалификации ценятся не только потому, что «много умеют, но и потому, что почти не взаимозаменяемы: начатое одним другой продолжить не может, легче все сделать заново. Это обходится дорого, поэтому лучше не менять программиста до окончания проекта! Параллельно с переходом конкуренции между носителями трудового потенциала из ценовой в товарную падала цена на средства производства, шло накопление финансовых у населения, развивалось «мелкое» предпринимательство. Начался отток трудовых ресурсов с рынка. Конъюнктура изменилась в пользу труда. Капитал уже не диктует условий при найме. Именно поэтому развитым странам в последние десятилетия потребовались меры по поддержке предпринимательства, стимулированию деловой активности. Об этом же свидетельствует «скупка мозгов» по всему миру и вывоз капитала в форме транснациональных корпораций: сегодня дешевле привезти оборудование на другой континент, где есть дешевая рабочая сила, чем искать работников и благополуч­ной стране. Капитализма, в классическом понимании ною термина, в развитых странах давно не осталось Он ушёл сам, без классо­вой борьбы, победы пролетариата и «ликвидации частной соб­ственности». Но это не значит, что патернализм «выброшен на свалку истории», а на смену ему глобально и навсегда пришел либерализм. Нельзя утверждать, что какая-то из этих двух мо­делей плоха или хороша, Не имеет смысла и вопрос, какая из них появилась раньше и какая «идет на смену» другой. Пока производительные силы конкретной человеческой популяции сто­ят па низком уровне развития, патернализм нужен основной мас­се населения. Под его зонтиком накапливается потенциал зна­ний, т. е. производительные силы. Но он жем способствует со­хранению социального инфантилизма, иждивенчества. Все шагают по узкой тропинке, проложенной лидерами, и не задумыва­ются о дороге. В либеральном обществе каждый ищет дорогу сам. Возника­ет «веерный поиск». Большинство не находит ничего нового, а то и ломает ноги. Социальные механизмы позволяют предоставить им возмещение, своего рода плату за риск. Зато некото­рым удается наши новые виды деятельности, социальной полезности. Поэтому либеральное общество резко уходит вперед по пути хозяйственного развития создание новых технологий и способов производства. Возникают новые способы производства. Общество оказывается в незнакомом мире, где его уровень производительных сил низок, и для сохранения социального мира необходимо восстановление патернализма. Сделав полный оборот, колесо развития возвращается в первоначальное положение. Остается сказать несколько слов и о региональных условиях Казахстана. Главная особенность этого региона – его аридно – степной характер. Иначе говоря, здесь бедные почвы, резкие перепады температур между летом и зимой, возможности естественного, без опоры на развитую индустрию земледелия крайне ограниченны. Человек должен был жить в рамках живой природы, биоценоза. Но любой биоценоз – это совокупность трофических цепей, то есть цепей перемещение пищи: микроорганизма, мхи и лишайника питаются веществом скальных пород, производя первичную почву; растения в несколько этапов преобразуют эту основу в плодородный чернозем, давая пищу травоядным животным; они служат пищей для плотоядных. Человек питается как растениями, так и животными, т.е. под­ключается к двум уровням трофической системы, если находит такую возможность. Если не находит, то вынужден искать дру­гое место обитания или погибнуть. Что имел в своем распоряжении человек прошлого, посе­лившийся в этом регионе? Культурные растения здесь можно выращивать только на очень ограниченной территории. Из множества диких растений основной вклад в производство био­массы вносят примерно шестьдесят-восемьдесят видов. Подав­ляющее большинство из них для человека несъедобны. Иначе говоря, в этом регионе человек не может подключиться к тро­фической системе на уровне растений. Остается уровень тра­воядных животных — диких или домашних. Охота малопродуктивна. Животноводство выгоднее и надеж­нее. Оказывается, из существующих здесь растений корова поедает всего несколько видов, лошадь примерно десяток, верблюд двадцать, а овца — сорок! Иными словами, овца — лучшая, если не единственная для этого региона, биомашина, перерабатывающая несъедобную для человек растительную массу в питательное мясо. Любой народ, поселившийся на этой территории должен был положить в основу своего существования овцеводство. Таким народом и стали казахи. Во избежание путаницы, необходимо еще раз подчеркнуть: уровень производительных сил и уровень производства (эф­фективности производства) - вещи разные. Животноводство по эффективности значительно выше охоты, но уровень производительных сил неумелого животновода ниже, чем опытного охот­ника. Так же оператор суперсовременного роботизированного производства может быть менее умел и самостоятелен, чем жи­вотновод-кочевник. Марксистские идеологи классифицировали народы по сте­пени развития государственности, т. е. института принуждения. По этой классификации казахи и близкие им по образу жизни народы оказывались отсталыми, почти первобытными. В дей­ствительности казахское общество было в каком-то смысле про­грессивнее российского. Здесь задолго до сегодняшней «победы демократических сил» в России сложилась либеральная форма общественных отношений. Еще одно уточнение. Говоря «либеральный», мы подразуме­ваем чуть ли не «покладистый» или «смиренный». В действи­тельности общего между этими понятиями мало. Члены либе­рального общества действительно «покладисто» относятся к предпринимательским инициативам личности, «смиренно» вос­принимают чужой успех на фоне собственных неудач. Но это отношение действует только в сфере производства, предприни­мательства, да и здесь допускает далеко не все формы поведе­ния. За нарушение норм полагается суровая кара. Тем более смирение не распространяется на другие области человеческих отношений. Основной девиз либерального общества: «Смог — молодец!», но смочь нужно в очень жестких рамках обычая, деловой этики и закона. Каждая человеческая популяция («Нация», «народ») откры­вает, отлаживает и осваивает в своем развитии определенные формулы и формы поведения, человеческих отношений, поведенческих «ноу-хау». Постепенно они переплетаются, обвола­киваются фольклором, превращаются в стереотипы, сплетают­ся в обычай, огораживаются защитительными нравственными нормами. Взаимосвязанная совокупность, система таких стерео­типов образует лицо парода. Она трансформирует язык, про­питывает повседневный обиход, проникло во все поры еже­минутного существования отдельного человека. Только она и доступна стороннему наблюдателю.Резкое изменение этого лица неподвластно внешнему нажиму или внутренним рефор­маторам. »та консервативность национальной культуры про­явилась в судьбах как русского народ (точнее, народов Рос­сии), так и казахского. Годы Советской власти не смогли уничтожить объективно обусловленный, сформированный веками нелегкой жизни менталитет казахов, либеральный характер казахского общества. Он сохранялся даже при полном запрете свободного предпри­нимательства. Русские («русскоязычные», т.е. приезжие), так или иначе оказавшиеся жителями этого региона, трудно вос­принимали проявления этого менталитета, квалифицировали его как признак «дикости». Это естественно, и на такие вещи не следует обижаться: чужое всегда хуже своего. Отрицая мест­ные обычаи, новые члены накапливающегося сообщества неиз­бежно усваивали основу либерального менталитета: здравое отношение к собственности, имуществу, ориентацию на само­стоятельность и свободу. Эволюция не обошла и казахскую часть населения. Измене­ния в традиционных представлениях были обусловлены прежде всего объективной необходимостью в смене способа производ­ства. Снова посмотрим на степь с точки зрения трофических це­пей. Это территория с вполне определенными природными усло­виями, на ней ежегодно образуется фиксированное количество растительной биомассы. Традиционное производство позволяет переработать эту биомассу в пищу для человека. Ясно, что любой природный комплекс такого рода может прокормить лишь определенное количество человек. Судя по косвенным дан­ным, степь могла прокормить от четырех до шести миллионов человек, в зависимости от погодных условий. На этом уровне и держалась численность казахов: в благоприятные периоды она поднималась до верхнего предела, в неблагоприятные — падала до нижнего. В рамках абстрактных рассуждений эти слова могут пока­заться совершенно безобидными: численность населения воз­росла, численность населения упала... В реальной действитель­ности «падение численности населения» происходило в резуль­тате стихийных бедствий, вызывавших падеж скота и гибель населения от голода. История показывает, что у народа, дос­тигшего потолка производительных сил, есть только три пути: территориальная экспансия, технологическая экспансия (осво­ение новых способов производства) или исчезновение с лица земли. Мирная экспансия в форме миграции происходила все­гда. Но в окружении перенаселенных земледельческих регио­нов она не могла быть значительной и не обеспечивала сохра­нения новых поколений. Оставались прогресс или гибель, уга­сание. Что бы ни говорили сегодняшние национальные радика­лы, все последние столетия над казахами висел дамоклов меч объективной необходимости. Начав решительную, в том числе принудительную, индус­триализацию региона, большевики в конечном счете действо­вали в соответствии с той самой объективной необходимо­стью. Другое дело, что эти действия проводились в форме принудительных и непродуманных социальных реформ, без- грамотных с социологической, неподготовленных с этногра­фической и потому катастрофических с демографической то­чек зрения. К тому же они осуществлялись беспощадными, жестокими средствами. Поэтому в сознании казахского наро­да период «ускоренного перехода к индустриальному социа­листическому обществу» остался не рывком в будущее, а еще одной национальной трагедией. Как бы то ни было, сегодня в среде казахского населения сформировался и продолжает активно развиваться слой специ­алистов современного профиля, т. е. научно-техническая ин­теллигенция. Ее уровень иногда не так высок, как этого бы хотелось, но это уже дело наживное. Для судьбы казахского народа и судеб всех народов республики важно то, что такой слой есть. Именно он образует тот «стыковочный узел», по­средством которого народ приобщается к современным спосо­бам производства. Из сказанного следует прежде всего полная ошибочность мнения, высказываемого некоторыми «защитниками народных интересов». Согласно этому мнению «казахи не готовы к рын­ку», и «рынок не соответствует казахским национальным тра­дициям». Это хорошо видно тем, кто непосредственно и по­вседневно общается с широкими кругами предпринимателей. По крайней мере, на их взгляд, национальный состав предпри­нимателей не отличается от национального состава республики в целом. Так что именно в Казахстане условия для построения либерального, «рыночного» общества мирными средствами наи­более благоприятны.
Г.П. Зыкин

 

 
 



К списку новостей...
 
 
Центр обслуживания предпринимателей "Секрет+Сервис"
Республика Казахстан, г. Алматы


 
Тел:
      Эл.почта:
Сайт:
 
 +7 (777) 241-1000 
secretservis@mail.ru
www.s-s.kz